— Ха! Вам обоим чуть больше двадцати. Ещё неизвестно, сможете ли вы остаться вместе, а уже говорите о браке.
Тан Чжэнмао не верил устным обещаниям Гу Байли и раздражённо махнул рукой:
— Уходите.
— Пап. — Жун Шан нахмурилась и снова подтолкнула Гу Байли. — Одних слов мало.
Юноша заволновался и быстро подошёл к Тан Чжэнмао.
— Если дядя беспокоится, мы с Шэн можем сначала обручиться.
— Верно, пап. Сначала обручимся, а через пару лет поженимся, — поддержала Жун Шан, встав рядом.
Тан Чжэнмао посмотрел на них, а затем остановил глубокий взгляд на лице дочери.
— Девчонка, куда ты так торопишься замуж? Будто тебя никто больше не возьмёт.
Он придирался не потому, что считал Гу Байли плохим.
Просто сын, которого он растил двадцать лет, внезапно оказался дочерью. Если сразу же отдать её замуж, разве этот мальчишка не получит всё слишком легко?
Чем больше Тан Чжэнмао об этом думал, тем сильнее раздражался и тем охотнее искал в Гу Байли недостатки.
Жун Шан понимала его мысли. Усадив Гу Байли на диван, она весело сказала:
— Пап, я ведь о вас с мамой думаю.
Тан Чжэнмао непонимающе поднял бровь.
— Если я рано выйду замуж, потом рожу несколько детей и одного передам семье Тан, у нашего рода снова появится наследник.
Жун Шан планировала это с самого начала.
Тан Чжэнмао замер, и мрачное выражение его лица смягчилось.
Но, взглянув на Гу Байли, он снова фыркнул:
— Такое важное дело не может решать одна девчонка.
— Дядя, если Шэн не может решить, решу я, — тут же сказал Гу Байли. — Я готов письменно пообещать, что один из наших детей войдёт в семью Тан.
Для Тан Чжэнмао это предложение оказалось слишком привлекательным.
Его лицо окончательно прояснилось. Он налил чай и протянул Гу Байли чашку.
— И когда вы собираетесь пожениться?
Гу Байли растерялся от столь резкой перемены.
Тан Чжэнмао снова нахмурился:
— Что, уже передумал?
— Нет, конечно нет!
***
Так Тан Чжэнмао наконец принял Гу Байли.
Обещание передать одного ребёнка семье Тан развеяло значительную часть боли и тревоги, мучивших его последний месяц.
Госпожа Тан за ужином почти не говорила. После еды она вдруг поднялась наверх, собрала вещи и объявила, что больше не может смотреть в глаза мужу и дочери. Она собиралась покинуть дом и оставить их в покое.
Чувство вины оказалось настолько сильным, что женщина не могла простить себя.
Но когда она потянула чемодан к двери, сзади раздался низкий, сердитый голос Тан Чжэнмао:
— Думаешь, если просто уйдёшь, я тебя прощу?
Госпожа Тан остановилась.
— Нет, не прощу. Только возненавижу ещё сильнее, — спокойно продолжил он. — Если действительно считаешь себя виноватой, расплачивайся за это всю оставшуюся жизнь.