После гибели портрета Хуа Чжангэ хотел немедленно нарисовать женщину из сна заново.
Он приготовил бумагу, кисти и тушь, закрыл глаза — и обнаружил в памяти пустоту.
Ощущение осталось, но лицо словно исчезло.
Он несколько раз начинал, однако ни одна линия не передавала нужного образа.
Впервые правитель Империи почувствовал беспомощность.
Лицо напряглось. Хуа Чжангэ разорвал все листы.
— Проклятье!
Ладонь с грохотом ударила по столу.
Стражи распахнули двери.
— Владыка!
Хуа Чжангэ поднял ледяные глаза.
— Вон! Все убирайтесь!
Его и без того вспыльчивый нрав сегодня стал ещё тяжелее.
Стражи не смели спрашивать и поспешно отступили.
Хуа Чжангэ провёл в павильоне всю ночь. Только на рассвете, когда восток посветлел, служанки увидели, как он вышел.
Из-за исчезновения Хуа Чжансюаня все государственные дела легли на него. После бессонной ночи он всё равно рано провёл заседание и закончил его раньше обычного.
Наложница Ли услышала об этом и лично принесла укрепляющий отвар.
Но у входа во дворец её остановили.
— Госпожа Ли, Владыка приказал никого не впускать без разрешения.
Стражи слышали: ночью он заново написал портрет. Возвращённое сокровище заставило его выстроить вокруг себя ещё более высокую стену.
Наложница подавила недовольство.
— Я лишь беспокоюсь о здоровье Владыки и принесла отвар…
Страж оставался бесстрастным.
Она чувствовала, будто разговаривает со стеной, и повысила голос:
— Владыка, я приготовила для вас…
— Хуа Ци!
Из дворца донёсся резкий окрик.
Наложница побледнела и вздрогнула.
Страж у двери протянул руку, указывая на выход.
— Госпожа Ли, прошу не затруднять мою службу.
Хуа Чжангэ менял настроение быстрее погоды. Никто не осмеливался проверять предел его терпения.
Женщина проглотила обиду, но перед уходом вытянула шею и заглянула внутрь.
Лицо мгновенно изменилось.
Как такое возможно?
Портрет ведь уничтожили вчера. Откуда появился новый, на который Владыка смотрит с таким обожанием?
Живая красавица не могла соперничать даже с нарисованными глазами. Три тысячи женщин гарема чувствовали давление, и наложница Ли стала одной из тех, кто рискнул уничтожить картину.
Но бумага мертва, а память жива.
Все, кто раздражал Хуа Чжангэ, погибали. А неизвестная женщина в его сознании без объяснений владела всей его любовью.