От этого ругательства Дун Чуань и его друзья разом умолкли.
Все обернулись на голос. За неприметным столиком в харчевне сидели четверо. Тоже в одеяниях литераторов, они как раз трапезничали. Голос принадлежал одному из них. Сейчас все четверо не сводили глаз с Дун Чуаня и его спутников, и на лицах у них была написана откровенная злоба.
Лица Дун Чуаня и остальных мгновенно помрачнели.
Они праздновали, а их внезапно обругали — словно человек смакует изысканное блюдо, а ему попадается муха.
Дун Чуань, мрачнея на глазах, взглянул на тех четверых, поставил чарку и, сложив руки в приветствии, произнёс:
— Господа, чем это мы, Академия письменности, успели вам досадить, что вы позволили себе такие слова?
Один из четверых, литератор лет двадцати с лишним, взглянул на Дун Чуаня и холодно усмехнулся:
— Академия письменности? И с каких это пор вы, господа, можете говорить от её имени? Право, самонадеянно.
Дун Чуань холодно усмехнулся:
— Мы ученики Академии письменности. Мы находимся за её стенами, а значит, можем её представлять. Уж во всяком случае лучше, чем те, кто прячет лицо и не смеет назвать своё имя.
Услышав это, четверо тоже переменились в лице.
Старший из них, литератор лет сорока с лишним, взглянул на Дун Чуаня и холодно фыркнул:
— Юноша, следи за языком. Что значит «прячет лицо»? Как бы беда не приключилась от твоих слов.
— Ха-ха-ха! Следить за языком? Это, пожалуй, нам следовало бы сказать! — Дун Чуань, услышав такое, громко рассмеялся. Затем негромко произнёс: — Мы здесь празднуем своё, а вы внезапно принялись нас поносить. И после этого вы же требуете, чтобы мы следили за языком? Где же тут логика?
Тот холодно произнёс:
— Нам можно говорить, а вам — нет.
Дун Чуань уже собирался ответить, но Чжао Хай махнул рукой, останавливая его.
Чжао Хай взглянул на того человека:
— Мастер уровня танца в пустоте, а придирается к ученику академии. Даже если вы наставник другой академии, поступать так, пожалуй, не совсем достойно. К тому же, даже если вы наставник другой академии, не забывайте: здесь Гуаньчао, они ученики Академии письменности, а не вашей. Не вам их учить.
Тот взглянул на Чжао Хая и негромко произнёс:
— Ты и есть Чжао Хай? Говорят, ты выдаёшь себя за человека с континента Души Оружия? Только правда это или ложь — неизвестно. Но в одном ты, пожалуй, прав — я действительно наставник. Только не другой академии, а Академии письменности.
Чжао Хай взглянул на него и слегка улыбнулся:
— Вы наставник Академии письменности, но уж точно не наставник Академии письменности в Гуаньчао. Иначе вы бы сегодня такого не сказали.
Он сделал паузу и продолжил:
— Мы здесь празднуем, а вы, не спросив, что именно, с ходу принялись нас поносить. Честно говоря, такие наставники — редкость. Уже по одному тому, как вы, не разобравшись, обрушились с бранью, видно, что наставник из вас никудышный. К счастью, вы не наставник Академии письменности в Гуаньчао.
Услышав это, тот побагровел. Он взглянул на Чжао Хая и холодно фыркнул:
— Софистика! Мы прибыли сюда по приказу главной академии, чтобы проверить твою личность. Чжао Хай, пока не подтвердится, что ты действительно с континента Души Оружия, ты не покинешь Гуаньчао.
— Ха-ха-ха! Я, Чжао Хай, с континента Души Оружия и прибыл на континент Письменности для обмена опытом. Я зарегистрировал свою личность здесь лишь из уважения к континенту Письменности и его порядкам. С каких это пор у вас появилось право распоряжаться мной силой?
— Ты!.. Хорошо, Чжао Хай, теперь мы подозреваем тебя в причастности к убийству пятерых наставников уровня танца в пустоте из Академии шахмат. Лучше сдайся по-хорошему, чтобы нам не пришлось применить силу.
— Ха-ха-ха! Ты?.. Право, не думал, что Академия письменности способна на такое. Какое разочарование.
Дун Чуань и остальные всё это время слушали разговор Чжао Хая с тем литератором. Теперь они поняли, в чём дело: этот литератор был прислан главной академией для проверки Чжао Хая. Недаром он смотрел на Чжао Хая с такой неприязнью.
Но, честно говоря, Дун Чуань и его друзья и вправду разочаровались.
Хотя они не знали об убийстве наставников Академии шахмат, за эти дни общения с Чжао Хаем они хорошо поняли, что он за человек. Чжао Хай не стал бы убивать без причины. К тому же он помог им завершить восстановление битвы при древнем Гуаньчао. Для Академии письменности он был несомненным героем.
А эти люди с ходу навесили на Чжао Хая столько обвинений и ещё осыпали их бранью. Честно говоря, эти посланцы главной академии вызвали у них глубокое разочарование.
Тот литератор тоже заметил взгляды Дун Чуаня и остальных. Но он не придал этому значения.
По его мнению, раз он послан сверху, значит, он вроде императорского посланника. Его слова должны слушать. А всякий, кто смеет ему перечить, выступает против главной академии. Потому он и держался так жёстко.
А услышав слова Чжао Хая, он и вовсе впал в ярость. Он взглянул на Чжао Хая и холодно произнёс:
— Чжао Хай, ты хочешь враждовать со всем континентом Письменности?
Чжао Хай взглянул на него:
— Враждовать со всем континентом Письменности? Я такого не желаю. Но я с континента Души Оружия и не позволю себя унижать. Вы, не разобравшись, принялись меня обвинять — я не смирюсь. Если вы сейчас поднимете на меня руку, я тоже буду сопротивляться.
— Ты!
Тот литератор от этих слов Чжао Хая побагровел. Затем холодно фыркнул:
— Пойду в Академию письменности и посмотрю, какое объяснение они нам дадут.
С этими словами он увёл троих остальных.
Чжао Хай смотрел, как они уходят, но ничего не сказал. Обернувшись к Дун Чуаню и остальным, он слегка улыбнулся:
— Ладно, не будем из-за таких пустяков портить настроение. Давайте выпьем.
Дун Чуань и его друзья хоть и тревожились, но промолчали. Все уселись и молча принялись пить. Славный пир по случаю завершения работы напрочь лишился праздничной атмосферы.
Такой унылый пир не мог длиться долго. Все лишь немного закусили и вернулись в академию, разойдясь по комнатам.
Оставим пока Чжао Хая и его спутников.
Скажем лишь о тех четверых, что были присланы главной академией Академии письменности. Натерпевшись злости в харчевне, они тотчас отправились в Академию письменности.
Обычно в их положении можно было есть в самой академии. Но они нарочно отправились в городскую харчевню. Уже это само по себе было не слишком дружелюбным жестом: оно означало, что они не желают иметь никаких дел с Академией письменности Гуаньчао и тем самым выказывают ей пренебрежение.
Теперь же, натерпевшись злости в харчевне, они и вовсе были раздосадованы.
Войдя в Академию письменности, они сразу направились в Зал собрания письменности. Едва войдя в главный зал, старший из них, литератор лет сорока с лишним, холодно произнёс:
— Пусть ваш ректор выйдет ко мне.
Наставники в зале опешили.
Затем, недоумевая, уставились на того литератора: кто он такой, почему вдруг заявился сюда и требует, чтобы ректор вышел к нему?
Один из наставников сложил руки в приветствии:
— Прошу прощения, кто вы и по какому делу хотите видеть ректора?
Тот литератор взглянул на него и холодно фыркнул. Достал из-за пазухи нефритовый жетон и протянул наставнику:
— Наблюдатель главной академии. Пусть ваш ректор выйдет ко мне.
Наставник взглянул на литератора, затем на жетон в его руке и негромко произнёс:
— Прошу наблюдателя присесть. Я сейчас сообщу ректору.
С этими словами он повернулся и пошёл вглубь Зала собрания письменности.
Вскоре он добрался до дворика ректора. Он тихо постучал. Из-за двери раздался голос ректора:
— Входи.
Наставник толкнул дверь и вошёл, поклонившись ректору.
Ректор взглянул на него и негромко произнёс:
— Дунчэн, это ты. Разве ты сегодня не дежуришь в Зале собрания письменности? Что привело тебя сюда? Что-то случилось?
Дунчэн тут же ответил:
— Ректор, только что пришли четверо. У старшего в руках нефритовый жетон. Я уже проверил — это жетон наблюдателя, выданный главной академией. Они наблюдатели от главной академии и требуют, чтобы вы вышли к ним.
Услышав это, ректор опешил. Затем кивнул:
— Наблюдатель? Не думал, что главная академия пришлёт наблюдателя. Что ж, пусть приходят. Проводи их сюда. Хочу посмотреть, какие распоряжения у главной академии.
Наставник отозвался и ушёл.
А наблюдатель всё это время стоял в Зале собрания письменности с побагровевшим лицом.
С тех пор как он вошёл, кроме того наставника, что перекинулся с ними парой слов, никто больше с ними не разговаривал. Их усадили, подали чай — и всё, больше никто не обращал на них внимания. Каждый занимался своим делом.
От этого лицо наблюдателя стало ещё мрачнее. По его мнению, это было явное пренебрежение, неуважение к его персоне. Злоба в его сердце разгорелась пуще прежнего.
И как раз когда терпение наблюдателя было на исходе, вернулся Дунчэн. Он сложил руки в приветствии:
— Прошу наблюдателя. Ректор ждёт вас во дворе. Прошу следовать за мной.
Услышав это, наблюдатель вскипел. Он холодно бросил Дунчэну:
— Ты хочешь сказать, что мы должны идти к вашему ректору? Ваш ректор не выйдет нас встретить?
Дунчэн с недоумением взглянул на наблюдателя. Он не понимал, почему тот так говорит.
Ведь в Академию письменности Гуаньчао каждый год приезжало немало людей из главной академии. Некоторые из них по положению были куда выше наблюдателя. И все они, приезжая, первым делом почтительно шли к ректору. Когда это ректор выходил их встречать? Что за странное поведение у этого наблюдателя?
Странно или нет, но он всё же ответил:
— Именно так. Ректор ждёт вас во дворе. Прошу следовать за мной.
Наблюдатель побагровел от злости. Наконец холодно фыркнул и последовал за Дунчэном.
Вскоре они добрались до дворика ректора. Наблюдатель уже решил: как только увидит ректора, задаст ему взбучку.
Дунчэн проводил наблюдателя и его спутников к дворику, подошёл и постучал:
— Ректор, наблюдатель прибыл.
— Входите.
Раздался голос ректора. Дунчэн отозвался, толкнул дверь и, открыв её, обернулся к наблюдателю:
— Прошу, наблюдатель.
Наблюдатель с побагровевшим лицом вошёл во двор. Едва войдя, он увидел ректора.
И при виде ректора лицо наблюдателя мгновенно переменилось. Тотчас сделалось почтительным. Он подошёл к ректору и отвесил низкий поклон:
— Цзо Цзюнь приветствует наставника. Наставник, да пребудет с вами покой!
Ректор отложил книгу, взглянул на Цзо Цзюня и негромко произнёс:
— Неплохо. Не думал, что ты уже дослужился до наблюдателя. Что? Говорят, ты хотел, чтобы я вышел к тебе?
Услышав это, Цзо Цзюнь покрылся холодным потом:
— Не смею! Как смел бы ученик заставить наставника выйти ко мне? Просто я не знал, что вы, наставник, стали ректором отделения в Гуаньчао. Ученик допустил непростительную оплошность.
Ректор с улыбкой ответил:
— Ничего страшного. Я ведь тоже вышел на покой. К тому же я сам родом из Академии письменности Гуаньчао, вот и подумал — пора возвращаться к корням. Сказал старому Фану: должность ректора Академии письменности Гуаньчао всё равно должна кем-то заниматься, вот я и взял её. По сути, никаких дел не веду, просто доживаю здесь свой век. И не велел старому Фану никому рассказывать, что я здесь. Все эти годы на собрания в главной академии ездил Гуань Хун. Мои старые кости больше не хотят двигаться.
Цзо Цзюнь поспешил ответить:
— Вот оно как. Все эти годы ученик мечтал увидеться с наставником, но не знал, где вы, и думал, что вы уединились. Не ожидал, что вы станете ректором в Гуаньчао. Знай я раньше, давно приехал бы с визитом. Как ваше здоровье, наставник?
Кто-кто, а Цзо Цзюнь прекрасно знал, кто такой этот старик.
Ведь Цзо Цзюнь был его учеником, из последнего выпуска, что он вёл.
Этот старик прежде был не ректором Академии письменности Гуаньчао, а заместителем ректора главной Академии письменности. К тому же он был наставником-воспитателем главной академии и преподавателем элитного класса. Элитный класс он вёл более сорока лет, поистине взрастив учеников по всему миру. В Академии письменности осмелься кто проявить к нему неуважение — и ты пропал. Его ученики могли бы утопить тебя в одной своей слюне.
А тот «старый Фан», о котором только что обмолвился старик, был нынешним ректором Академии письменности — Фан Динтянь.
Во всей Академии письменности так называть ректора сейчас, пожалуй, мог только он. Больше никто не осмелился бы. Только у него было на это право. Ведь он десятилетиями работал с Фан Динтянем плечом к плечу. Фан Динтянь был ректором, он — заместителем. Они отлично ладили и были близкими друзьями.
Ректор кивнул:
— Неплохо. Раньше я отдавал все силы преподаванию, теперь же стал свободнее. Поначалу было непривычно, но теперь ничего. Каждый день пью чай, читаю книги — покой. И здоровье в порядке. Садись, что ты стоишь, устанешь. Эти юноши неплохи по силе. Твои ученики?
Цзо Цзюнь поспешил ответить:
— К вашим словам, наставник, они из элитного класса главной академии, не мои ученики. Они готовятся остаться при академии. На этот раз ректор велел мне взять их на испытание.
С этими словами он обернулся к литераторам, что стояли позади, и негромко произнёс:
— Вы, представьтесь ректору. Он мой учитель, зовите его наставник наставника.
(Конец главы)