Едва те ученики увидели выражение лица Цзо Цзюня, как поняли: этого старика лучше не задевать. Все разом поклонились:
— Приветствуем наставника наставника.
Ректор кивнул, взглянул на Цзо Цзюня:
— Ладно. Вели устроить этих троих на отдых, а сам останься — поговорим.
Услышав это, у Цзо Цзюня ёкнуло в груди, но он всё же отозвался и велел трём ученикам выйти.
Когда те удалились, Цзо Цзюнь, проявив должную сообразительность, сам закрыл за ними калитку и, опустив голову, встал перед ректором — точь-в-точь провинившийся школяр, ожидающий нагоняя. Ни малейшего следа мастера уровня танца в пустоте.
Ректор взглянул на него и вздохнул:
— Цзо Цзюнь, в своё время в классе было много учеников. Ты не был самым блестящим, но и не самым худшим. А знаешь, почему я потом рекомендовал оставить тебя при академии?
Континентом Письменности правили восемь великих академий. Именно они были здесь царями и богами. Если ученик после выпуска оставался при академии, он тем самым становился чиновником, а лучшие могли даже получить должность. Потому ежегодно мест для оставшихся было немного, и конкурс был крайне жесток.
Цзо Цзюнь в своё время смог остаться в Академии письменности именно благодаря рекомендации ректора. Тогда в элитном классе он не блистал: успеваемость выше средней, ничего особенного. Многие не понимали, почему ректор рекомендовал именно его, — и сам Цзо Цзюнь не знал.
Теперь, услышав вопрос ректора, он покачал головой:
— Прошу наставника открыть мне глаза.
Ректор взглянул на него и негромко произнёс:
— В элитном классе ты не был самым блестящим, но был самым уравновешенным. Это связано с твоей семьёй. Ты не из тех, у кого за спиной знатное происхождение, как у прочих в элитном классе. Твои родные — простые люди. Ты попал в элитный класс трудом. Ты не блистал, но я знал: ты самый старательный.
Он сделал паузу и продолжил:
— Именно увидев это, я и порекомендовал тебя оставить при академии. У тебя уравновешенный характер. Оставшись, ты смог бы развиваться неспешно и не слишком возгордиться. Так со временем ты бы чего-то достиг.
Тут ректор замолчал, взглянул на Цзо Цзюня:
— Но я не думал, что за какие-то годы ты станешь таким. Посмотри на себя только что. Ты всё ещё тот Цзо Цзюнь, которого я знал? Неужели власть вскружила тебе голову? Решил, что раз остался при академии, то стал высшим существом? Решил, что раз в руках власть, можно творить что угодно?
Голос его становился всё тяжелее:
— Думаешь, академия послала тебя в Гуаньчао случайно? Они знали, что я здесь, потому и отправили тебя. Они хотели, чтобы я тебя проучил.
Холодный пот мгновенно прошиб Цзо Цзюня.
Прежде он и вправду об этом не думал. Теперь, услышав слова ректора и вспомнив всё, что произошло, он сразу понял: ректор прав.
Когда его отправляли в Гуаньчао, наверху сказали: прибыв на место, больше наблюдай. Он, наблюдатель, прислан лишь для наблюдения. А как поступать с делом Чжао Хая — больше слушать ректора отделения в Гуаньчао.
Тогда он не придал этому значения. По его мнению, раз он прибыл в Гуаньчао, значит, он высокое начальство. Дело Чжао Хая — в его власти. А раз он высокое начальство, кто тут главнее? Ректор отделения, само собой, должен его слушать.
Но теперь, услышав слова ректора и вспомнив прежние распоряжения, Цзо Цзюнь всё понял. Наверху отправили его сюда именно для того, чтобы он увидел ректора и получил от него внушение. А если он не послушает — что ж, места при академии ему больше не найдётся, останется лишь синекура.
Ректор смотрел на Цзо Цзюня, с которого градом катился холодный пот, и вздохнул:
— Все эти годы меня не было в главной академии, но о её делах я знаю. Поначалу ты работал неплохо. Но в последние годы, особенно после того как стал мастером уровня танца в пустоте, ты слишком увлёкся властью. Во всё хочешь влезть. Это уже вызвало недовольство у некоторых.
Он медленно продолжил:
— Впрочем, теперь твоя сила достигла уровня танца в пустоте, и академия не может просто так тебя наказать. К тому же ты из тех, кого я рекомендовал. Потому академия даёт тебе шанс: отправляет ко мне, чтобы я тебя вразумил. Цзо Цзюнь, что нужно было сказать, я сказал. Слушать или нет — твоё дело.
— Ты хоть и мастер уровня танца в пустоте, но для академии отказаться от такого мастера — ничего страшного. Не думай о себе слишком высоко. Понимаешь?
Цзо Цзюнь слушал и вспоминал свои поступки за последние годы. Пота на его лице становилось всё больше.
Когда ректор закончил, он поклонился:
— Да, благодарю наставника за наставление. Ученик осознал свою ошибку. Прошу наставника не беспокоиться: ученик непременно исправится, не разочарует наставника и не опозорит его.
Ректор кивнул, взглянул на него:
— С делом Чжао Хая пока не связывайся, просто наблюдай. Кстати, в ближайшие дни академия будет устанавливать стелы на древнем поле битвы. Будет время — сходи посмотри.
Цзо Цзюнь горько усмехнулся и кивнул:
— Да, наставник, схожу.
Ректор был человеком, умудрённым годами. Едва взглянув на Цзо Цзюня, он понял: в деле наверняка есть ещё что-то. Тут же произнёс:
— Есть ещё что-то? Говори.
Цзо Цзюнь не посмел утаить и честно рассказал о случае в харчевне.
Выслушав, ректор покачал головой и вздохнул:
— Эх ты... Ладно. Не тревожься. Чжао Хай по натуре человек покладистый. Я велю передать ему, и он не станет тебя донимать. Но запомни: больше не трогай его.
Цзо Цзюнь поспешно закивал.
Затем они ещё немного поговорили. Ректор расспросил о делах главной академии. Цзо Цзюнь испытывал к ректору глубокую благодарность. Если бы не он, Цзо Цзюнь не остался бы в главной академии и не достиг бы нынешнего положения.
К тому же на континенте Письменности отношения между учителем и учеником чтились превыше всего. Уважение к наставнику, почитание пути учителя — «один день наставником, всю жизнь отцом» — эти мысли давно вросли в кости каждого. Делать было нечего: континентом Письменности правили академии. Академиям, само собой, нужно было, чтобы люди почитали наставников, — иначе как бы они держались?
Они давно не виделись и проговорили долго. Ректор в конце концов оставил Цзо Цзюня отобедать и лишь затем велел устроить ему комнату.
Чжао Хай и остальные вскоре тоже узнали, что Цзо Цзюнь — старый знакомый ректора и больше не станет им докучать, а им велено не искать с ним ссоры.
На самом деле это предупреждение касалось главным образом Чжао Хая.
Дун Чуань и остальные пока не имели ни сил, ни положения, чтобы досаждать Цзо Цзюню. А Чжао Хай — другое дело. Его сила говорила сама за себя. Когда Чжао Хай безжалостно расправился с теми людьми из Академии шахмат, ректор уже понял: Чжао Хай не из тех, кого легко задеть. Вздумай Чжао Хай всерьёз взяться за Цзо Цзюня — и тому действительно не поздоровится.
Ректор всю жизнь учил людей и умел разбираться в характерах. Он прекрасно понимал: такие, как Чжао Хай, обычно добродушны. Шути с ним сколько угодно — всё стерпит. Но стоит тебе стать его врагом — и ты получишь самый яростный удар. С врагами они никогда не бывают милосердны.
Чжао Хай, впрочем, не придал этим вестям особого значения.
По его мнению, Цзо Цзюнь хоть и был неприятен, но оставался человеком Академии письменности. Проучить его Чжао Хай мог, но убивать не стал бы. Убей он Цзо Цзюня — и наживёт смертельную вражду с Академией письменности. Всего за несколько месяцев на континенте Письменности умудриться поссориться с двумя великими академиями — и здесь действительно не останется места.
К тому же, если он и вправду перебьёт всех врагов, жители континента Письменности его не примут — сочтут кровожадным безумцем. Потому в нужный момент следовало сдерживаться.
Вернувшись в свой дворик, Чжао Хай отдохнул день. На следующий день академия прислала людей, и тридцать шесть каменных плит увезли прямо на древнее поле битвы. Чжао Хай, само собой, сопровождал их всю дорогу.
Цзо Цзюнь тоже узнал об этом и был изрядно потрясён.
Вчера, столкнувшись с Чжао Хаем в харчевне, он понял, что те празднуют завершение работы над битвой при древнем Гуаньчао. Но тогда он слышал лишь обрывки и не знал всей подоплёки. Теперь, увидев тридцать шесть плит, он наконец понял, в чём дело.
О древнем поле битвы Цзо Цзюнь тоже знал. Но не думал, что Чжао Хай и остальные зашли так далеко — что смогут воссоздать ту битву. Это было поразительно.
Цзо Цзюнь внимательно разглядывал вырезанные Чжао Хаем плиты: картины, статьи, а затем и данные на обратной стороне. Он был потрясён.
Цзо Цзюнь был на двадцать с лишним лет старше Дун Чуаня и остальных, но и он, разумеется, не застал ту битву. Потому и отношение у него к битве при древнем Гуаньчао было таким же, как у Дун Чуаня. Сперва они воспринимали её как сказку. Хоть она и волновала, но не так сильно, как сейчас.
Глядя на череду данных, на жестокие картины, Цзо Цзюнь остолбенел. Теперь он наконец понял, почему вчера Дун Чуань и остальные смотрели на него с такой ненавистью.
Цзо Цзюнь горько усмехнулся, и в душе его поднялось раскаяние.
И тут он увидел Чжао Хая. Тот стоял и смотрел на плиты, и выражение его лица было сложным.
Цзо Цзюнь подумал и всё же подошёл. Остановившись рядом с Чжао Хаем, он сложил руки в приветствии:
— Господин Чжао Хай, я пришёл извиниться. Вчера я был неправ. Я не знал, что вы празднуете именно это. Мне показалось, будто вы прикрываетесь здешними местами для пирушки. Это моя вина, прошу простить!
(Конец главы)