В глубине Мира Теней высилась гора. Гора была поистине огромна — в десять тысяч чжанов, и пронзала облака. На её вершине стоял высокий дворец. Весь дворец был чёрным, а вокруг него лежали вечные снега, и от этого сочетания чёрного и белого он казался ещё более величественным. Дворец занимал около десяти му; хоть и высокий, он был прост и лишён украшений — лишь чёрные исполинские колонны, и почти ничего больше. Но чем проще он был, тем больше величия в нём чувствовалось: словно государь, восседающий на троне и взирающий на все живое в Поднебесной.
Внутри дворца находился огромный зал. В зале сидело множество людей, все в чёрных одеяниях, с невозмутимыми лицами. В самом центре зала стоял огромный каменный стол, тоже чёрный, широкий и массивный. На столе стояли четыре каменных кресла, и все четыре были небольшими — такие, словно их приготовили для младенцев. Но, хоть и маленькие, они были покрыты сложными узорами, таинственными и изящными. На каждом из четырёх кресел лежала своя вещь.
На первом кресле стоял Соломенный человек высотой всего в тридцать сантиметров. Грубо связанный, ничем не примечательный — обычный Соломенный человек. Сейчас его усадили на кресло, и он походил на игрушку.
На втором кресле был цветок. Казалось, он рос прямо из камня кресла. На вид тоже самый обычный — маленький полевой цветочек, каких полно у дороги, ничуть не примечательный. Белый цветок тихонько покачивался.
На третьем кресле сидел жук. Длиной около двадцати сантиметров, весь чёрный, с толстым панцирем, он лежал неподвижно, словно мёртвый. Так оно и было — это была неживая вещь, сделанная из особого металла, но изготовленная настолько искусно, что казалась живой.
На четвёртом кресле сидел маленький младенец. Словно вырезанный из чёрного хрусталя, с прозрачными глазами и бровями, с улыбкой на лице, он тянул вперёд две маленькие ручки, будто просясь на руки к матери.
Четыре вещи лежали на большом столе, а остальные люди в чёрных одеяниях сидели вокруг стола, словно охраняя их. В зале царила полная тишина, ни единого звука, только завывание ветра доносилось снаружи. Но никто в зале, казалось, его не слышал.
Это было одно из запретных мест Мира Теней — Чертог Четырёх Святых. Гора, на которой стоял Чертог, называлась горой Четырёх Святых. Чертог назвали так потому, что здесь хранились эти четыре вещи. Это были четыре могущественных магических инструмента, дарованных Миру Теней великими мастерами верховных миров. Чтобы выразить почтение, люди Мира Теней возвели на горе Четырёх Святых Чертог и поместили их туда для поклонения.
Четыре Святых — так называли эти четыре инструмента. Первый — Соломенный человек, которого в Мире Теней звали Травяным святым; второй — цветок, звавшийся Цветочным святым; третий — жук, носивший имя Насекомого святого; четвёртый — младенец, которого называли Святым младенцем. Император Теней постоянно держал в Чертоге Четырёх Святых множество мастеров — и для охраны, и для того, чтобы при необходимости призвать Четырёх Святых.
Во время прежних великих битв с сектой Кровавой Бойни Четырёх Святых уже призывали, и лишь недавно вернули в Чертог. Но люди Мира Теней знали: пройдёт немного времени, и Святых призовут вновь — ведь им ещё предстояло сражаться с сектой Кровавой Бойни. Без Четырёх Святых у них было ещё меньше шансов победить.
И тут раздался протяжный звон колокола. Услышав его, все в зале медленно открыли глаза и разом влили магическую силу в тот стол. Едва сила вошла, как стол вспыхнул, и на нём проступили бесчисленные светящиеся руны; затем засветились узоры на четырёх креслах, а следом — и все четыре вещи.
Так прошёл целый час, и колокол прозвенел вновь. Лишь тогда люди закрыли глаза и отозвали магическую силу. Свет на столе, на креслах и на Четырёх Святых погас. В зале вновь воцарилась тишина, словно ничего и не было. Лишь лица собравшихся слегка побледнели — очевидно, магической силы они влили немало.
Но они уже начали её восстанавливать. Никто не двигался, все сидели неподвижно. Это и было их ежедневным делом. Не стоит недооценивать тот стол и те кресла — их изготовили сильнейшие мастера кузнечного дела Мира Теней из бесчисленных драгоценных материалов. Люди вливали в стол магическую силу именно для того, чтобы пестовать четыре инструмента.
Все магические инструменты нуждаются в пестовании. Пестование повышает их духовность, позволяет залечить повреждения, полученные в бою, удалить примеси, полностью восстановить урон, нанесённый временем, и усилить заключённую в них силу. Можно сказать, пестование инструмента — это его культивация. Только культивация инструмента пассивна: ему нужна энергия от культиватора, он не может, как человек, сам направлять силу и вбирать её в себя.
Четырёх Святых так пестовали люди Мира Теней уже десять тысяч лет. Их мощь во многом объяснялась именно этим. Ведь пестовали их не один человек, а бесчисленное множество, и все — мастера.
Теперь собравшиеся в зале восстанавливали силы. Они ждали: завтра в тот же час снова пестовать Четырёх Святых. Лишь в военное время их призывали в бой; в мирное же они должны были пестовать их ежедневно.
Многие века ученики Мира Теней почитали за честь пестовать Четырёх Святых. Их положение было совершенно особым: кроме императора Теней, они могли не слушать никого. Остальные в Мире Теней относились к ним с почтением. Независимо от силы, при встрече им кланялись. Можно сказать, Чертог Четырёх Святых был в Мире Теней совершенно особым местом.
Люди в Чертоге привыкли к такой жизни. Они редко общались с внешним миром: изо дня в день — культивация и пестование Четырёх Святых. Для них это была суровая практика. Колокол звонил сам, каждые двенадцать часов, и так — десять тысяч лет подряд.
Время шло. В Чертоге Четырёх Святых всё оставалось спокойно. Все сосредоточенно культивировали, привыкнув к такой жизни, и никто не делал лишних движений. Они просто спокойно культивировали и ждали звона колокола.
Дон — дон — дон — дон —
Колокол прозвенел вновь. Люди Мира Теней в Чертоге снова открыли глаза. И тут они вдруг услышали один за другим вопли. Вопли раздались почти одновременно. Потому что все разом почувствовали, как в костях вспыхнула острая боль — словно что-то пробивалось из костей наружу, пронзая кость, плоть, кожу и вырываясь из тела.
Они невольно опустили взгляды и увидели, что из их тел пробиваются травинки. Травинки были ярко-зелёными, нежными на вид. На некоторых блестели капельки, но капли были красными. Присмотревшись, они поняли: какие там капли — то были капли крови.
Они закричали от ужаса. Но вскоре уже не могли издавать звуков. Потому что из шеи тоже проросли травинки, изо рта — травинки, из носа, ушей, глаз — отовсюду лезли травинки. Они росли быстро, вырвавшись из тела, вытягивались ещё на чи с лишним и лишь затем останавливались.
Но когда трава перестала расти, ни один человек в зале не мог пошевелиться. Все лежали на полу, превратившись в Соломенных людей. И всё же эти Соломенные люди двигались — слегка дрожали. Значит, они были живы.
Они превратились в Соломенных людей, но остались живы. Это поистине превосходило всякое воображение. И всё же они были живы — только никто не мог издать ни звука и никто не мог шевельнуться. Все ощущали безграничную боль. Но даже в самой лютой муке они не могли издать ни звука. И при этом сознание оставалось кристально ясным. Они бились в этом безбрежном море страдания — нет, они не могли даже биться, они могли лишь терпеть, мучительно терпеть. Это чувство невозможно описать. Если бы эти Соломенные люди могли говорить, они умоляли бы убить их — ведь смерть сейчас была бы для них избавлением.
У них не было времени думать, не было и самой способности думать. Боль полностью поглотила их. Теперь, кроме боли, они не ощущали ничего. Они могли лишь лежать и дрожать, ожидая конца. Они страстно желали умереть сейчас же — чтобы меньше страдать. Но, к несчастью, не умирали. Им оставалось лишь терпеть невыносимую боль, не имея возможности позвать на помощь, крикнуть — они не могли даже покончить с собой. Им оставалось лишь терпеть…
(Конец главы)