«Синтянь».
Едва Чжу Юн произнёс это имя, лицо Чжао Хая переменилось.
По описанию Чжу Юна он легко догадался, кто это. В китайской мифологии так описывали лишь одного — Синтяня. Это был непревзойдённый мастер, муж, названный Богом Войны, осмелившийся оспаривать трон у самого Хуан-ди. И вот теперь последним противником оказался именно он.
Вот это и впрямь беда.
Лаура и её спутницы, разумеется, тоже знали эту легенду, потому и их лица помрачнели. Они понимали, насколько страшен Синтянь. А вот Вэньхай и остальные не поняли Чжао Хая и все смотрели на него.
Чжао Хай обвёл их взглядом и негромко произнёс:
— Тот, кто идёт, возможно, Синтянь — небесное божество, к тому же Бог Войны.
Услышав это, Вэньхай и остальные опешили, а затем лица их изменились.
Небесное божество, да ещё названное Богом Войны, — насколько же он могуч? К тому же только что донесение Чжу Юна озадачило Вэньхая и остальных: почему у человека нет головы? И почему глаза у него на груди, а рот на животе? Это было слишком странно.
Чжао Хай взглянул на них и негромко произнёс:
— Сказывают, Синтянь был великаном. Он оспаривал трон у небесного владыки Хуан-ди, но уступал ему в силе, и Хуан-ди отсёк ему голову. Боясь, что он восстановит силы, Хуан-ди закопал его голову. Но тот не смирился: глазами ему стали сосцы, ртом — пупок, и он продолжал сражаться с Хуан-ди. Именно за этот дух его и нарекли Богом Войны.
С этими словами Чжао Хай шевельнул рукой, и в ладони у него появился длинный меч. Он спокойно смотрел вдаль.
Вот вдали показался красный свет, медленно приближавшийся к ним. Когда до них было ещё далеко, Чжао Хай услышал, как по земле разносится глухой стук — тяжёлые шаги.
Вскоре красный свет приблизился. Сила законов теневой расы вокруг разошлась в стороны. Издалека шагал высокая фигура.
Фигура была очень высокой. Но издали казалось, что у неё и впрямь нет головы.
Когда человек подошёл ближе, Чжао Хай разглядел — это была огромная фигура ростом почти в два с половиной метра. И это ещё без головы. Будь у него голова, рост достигал бы почти трёх метров. В левой руке он держал бронзовый четырёхугольный щит, в правой — бронзовый боевой топор. Топор тоже был огромен, похож на колесо.
Он шагал широко, и каждый шаг отдавался в земле гулким стуком. Ясно было, что сила его огромна.
Вскоре он подошёл к защитному барьеру секты Кровавой Бойни и остановился.
Тут Чжао Хай и остальные разглядели: на месте сосцов у него были глаза, а на месте пупка — рот. И эти два огромных глаза сейчас смотрели на Чжао Хая, сверкая холодным электрическим блеском.
Чжао Хай глубоко вздохнул и негромко произнёс:
— Никто не вмешивается.
С этими словами он двинулся и уже стоял перед Синтянем, спокойно глядя на него.
Синтянь оглядел Чжао Хая двумя глазами и заговорил:
— Ты их ван?
Ртом ему служил пупок, потому рот казался большим, и в нём даже виднелись белые зубы — зрелище было жуткое.
Чжао Хай отвесил Синтяню поклон:
— Глава секты Кровавой Бойни Чжао Хай приветствует Бога Войны Синтяня.
К Синтяню Чжао Хай испытывал некоторое уважение. Независимо от того, существовал ли такой человек в древнем Китае и чем он был на самом деле, в сердцах китайцев он всегда занимал высокое место. Он олицетворял несломленный дух. Скорее, Чжао Хай уважал не самого Синтяня, а этот несломленный дух.
Синтянь негромко произнёс:
— Не будем тратить слова. Сегодня я пришёл отнять твою жизнь. Смотри, топор!
С этими словами Синтянь обрушил топор на Чжао Хая. Удар был тяжёл и мощен, без всяких ухищрений, но аура неудержимого натиска полностью сковала Чжао Хая, так что уклониться было невозможно — оставалось лишь принять удар.
Чжао Хай тоже понял, что увернуться не сможет. Он холодно хмыкнул, опустился в стойку и поднял длинный меч, встречая топор.
Раздался звон, Чжао Хая качнуло, и он вдавился в землю более чем на чи. Земля под ним раскололась. А ведь Чистая земля была тверда, как камень, — видно, насколько силён был удар.
Синтянь не ожидал, что Чжао Хай и впрямь выдержит его топор. Он громко рассмеялся:
— Хорошо! Прими ещё топор!
С этими словами он занёс топор и снова обрушил его на Чжао Хая. На этот раз топор метил ему в пояс. Попади он — и Чжао Хай не сомневался, что его перерубило бы пополам.
Чжао Хай с криком оттолкнулся и подпрыгнул, уходя от удара. Одновременно его меч устремился к плечу Синтяня. Головы у того не было, рубить по шее не имело смысла, потому Чжао Хай и нацелился в плечо. Ударь он наверняка — и Синтяня рассекло бы наискось надвое.
Но в этот миг Синтянь поднял левой рукой бронзовый четырёхугольный щит. Щит был огромен и, поднятый, почти полностью закрывал его тело.
Раздался звон — меч Чжао Хая ударил в щит, оставив на нём зарубку, но не ранив Синтяня. А тот, воспользовавшись моментом, снова занёс топор.
Чжао Хай поспешно поднял меч навстречу. Они схлестнулись: меч против топора.
Сегодня Чжао Хай не использовал сложных приёмов — все удары были прямыми и простыми. Синтянь действовал так же, его приёмы были ещё проще: топор рубил, резал, колол, а левой рукой он держал щит — и наступление, и оборона, справиться с ним было непросто.
Вэньхай и остальные поначалу удивились: почему Чжао Хай использует такие простые приёмы против Синтяня? Но, понаблюдав, поняли.
Не то чтобы Чжао Хаю нравились простые приёмы — он вынужден был их использовать. Их нынешние движения хоть и не блистали красотой и сложностью, были наиболее подходящими для боя: каждый удар смертоносен. Кроме звона оружия, они не позволяли клинку противника коснуться себя. Приёмы выглядели неказисто, но были самыми действенными.
Так прошло два часа, и никто не мог одолеть другого.
Меч Чжао Хая хоть и уступал в весе щиту и топору, но и его сила была немала. Он мог сдерживать топор мечом — значит, в силе он не уступал противнику, а то и превосходил его. А Синтянь, казалось, не знал усталости, безостановочно наступая и сражаясь, — это поистине поражало.
За два часа Синтянь, видимо, тоже ощутил, что не может одолеть Чжао Хая, и это было для него унизительно. Он взревел, и фигура его словно стала ещё выше. Топор в его руке ускорился, удары посыпались на Чжао Хая один за другим. Левая рука со щитом тоже стала разнообразнее: щит теперь мог резать, бить, толкать.
Увидев это, Чжао Хай изменился в лице. Его меч тоже ускорился, но приёмы оставались прежними — прямыми и тяжёлыми. Оружие то и дело сталкивалось со звоном, высекая искры.
Они не взлетали, сражаясь на земле. Но от опасности их приёмов бросало в холодный пот. Каждый удар метил в уязвимое место, и ни один не смел отвлечься. Отвлечься сейчас — верная смерть.
А ученики секты Кровавой Бойни смотрели на их схватку.
Честно говоря, глядя на этот бой, они не верили — неужели это Чжао Хай?
Особенно Ли Вэньин. Он ведь видел, как Чжао Хай сражался с Гунсунь Даниао. Тогда клинки сплетались в блистательные узоры, каждый удар был великолепен, сложен и прекрасен.
А теперь, глядя на бой Чжао Хая с Синтянем, Ли Вэньин попросту остолбенел.
Неужели это тот самый глава секты, что сражался с Гунсунь Даниао блистательными мечевыми приёмами? Где его великолепные удары? Где его неуловимая подвижность? Всё исчезло. Теперь приёмы Чжао Хая были прямыми — только сила и скорость. Всё блистательное пропало.
Честно говоря, поначалу Ли Вэньин разочаровался. Он не ожидал, что приёмы Чжао Хая окажутся такими простыми, обычными, даже грубыми. По сравнению с мечевой техникой Шэньцзи они казались попросту уродливыми. Как тут было не разочароваться?
Но, понаблюдав, он понял, что ошибся.
Приёмы Чжао Хая и впрямь не блистали, и впрямь казались грубыми, но в них была своя красота силы. Пусть с виду неказистые, они отбросили всё сложное и лишнее. Осталось лишь самое чистое.
Осознав это, у Ли Вэньина загорелись глаза. Он уже не отрывал взгляда от Чжао Хая.
Теперь он примерно понял силу Чжао Хая. Честно говоря, кроме слова «непостижимая», он не мог подобрать иного.
Чжао Хай мог сделать свои приёмы бесконечно сложными, а мог — бесконечно простыми. Сложными он мог одолеть врага, и тот даже не понял бы, каким способом его победили, — настолько сложны и прекрасны были эти приёмы. А мог одолеть врага простейшими движениями, вложив в них всю силу и скорость.
Довести до совершенства обе эти столь разные системы боевого искусства — для этого Ли Вэньин не находил иного слова, кроме «непостижимо».
(Конец главы)