В одной келье монах тихо читал сутру.
Монах был очень красив: лицо круглое, как полная луна, гладко выбритая голова блестела, на нём было жёлтое монашеское одеяние, в руке — чётки. Он негромко читал сутру. Бусины чёток были ровные, молочно-белые, но на вид тёплые, сразу видно, что их годами перебирали. Весь его облик дышал добротой и милосердием — настоящий просветлённый монах.
Небо уже совсем стемнело. Монахи огромного монастырского комплекса давно разошлись на отдых. Этот монах тоже закончил читать сутру, открыл глаза, взглянул наружу, затем поднялся, погасил в комнате осветительную формацию и пошёл вглубь.
Дойдя до своей спальни, он не сразу лёг, а подошёл к столу, налил себе воды. Выпив, он с облегчением выдохнул, подошёл к кровати, взглянул на неё, затем глубоко вздохнул и наложил на кровать одну технику.
Едва техника коснулась кровати, как её поверхность взлетела. Земля под кроватью забурлила и открыла чёрный проход, ведущий вниз. Монах взглянул на него, снова глубоко вздохнул и прыгнул вниз.
Под проходом была каменная комната. Небольшая — высотой не более чжана, квадратная, со стороной около двух чжанов. В середине этой каменной комнаты стояла статуя.
На статуе был человек в чёрном одеянии, с черепом в руке и черепами под ногами; глаза кроваво-красные. Статуя была вырезана превосходно, сразу видно, что рукой мастера. Вся она была из цельного нефрита, и цвет нефрита был странным: одежда чёрная, черепа в руке и под ногами белые, глаза красные, а кожа темнее черепов. Вся статуя выглядела очень красиво. Высотой она была около семи чи.
Монах смотрел на статую, и лишь спустя долгое время тихо вздохнул. Затем двинулся, вылетел из каменной комнаты обратно в спальню и вернул кровать в прежнее состояние. Кровать его оказалась каменной, а техника, которой он только что пользовался, была техникой земли.
Монах лёг на кровать, но не сразу заснул, а смотрел в потолок. В его глазах была борьба. В конце концов он так и не решился, закрыл глаза и уснул.
На следующее утро он встал рано и вышел из кельи. Снаружи был большой двор, но весь заваленный хламом. И во всём дворе был только он один. Он быстро вышел со двора.
Снаружи был переулок — небольшой, безлюдный. Монах быстро пошёл по нему. Выбравшись из переулка, он оказался на большой дороге. Он шёл по ней около времени, нужного на чашку чая, и лишь тогда увидел множество монахов. Некоторые были в серых рясах, некоторые в жёлтых. Но как бы они ни выглядели, их рясы были куда хуже, чем у него.
В любом монастыре ряса монаха означает его положение. Если этот монах мог носить светло-жёлтую рясу, значит, его положение в храме было немаленьким. Те, кто носил серые рясы, должны были относиться к нему с почтением, но здешние монахи словно не замечали его — показывали на него пальцами. А он, похоже, привык и просто спокойно шёл, не обращая внимания на тычки.
Пройдя ещё около четверти часа, он вышел на площадь. Там уже стояло много монахов, все неподвижно. Он тоже подошёл, но встал в углу. Среди серых ряс его светло-жёлтая ряса была очень заметна. Но окружающие, казалось, привыкли: никто не смотрел на него дважды. Если кто и бросал взгляд, то с презрением. Монах же не замечал этого и стоял с безмятежным лицом.
И тут прозвучал колокол. Этот звон словно был сигналом. С его звуком из главного зала перед площадью донеслось громкое чтение сутр. Затем все монахи на площади начали читать сутру. Это была ежедневная утренняя служба.
После службы монах не вернулся в свой двор, а пошёл прочь из храма. По пути все, кто его видел, шарахались от него, как от чумы. Вскоре он вышел за ворота. Оказавшись снаружи, он обернулся и взглянул на врата: над ними висела большая табличка с тремя иероглифами — «Храм Баньжо».
Взглянув на эти три иероглифа, он тихо вздохнул, подошёл к небольшой телепортационной формации у храма. Блеснул белый свет — и он исчез.
После его исчезновения два серых монаха, охранявших формацию, сошлись вместе. Один сказал:
— Старший брат, как думаешь, найдёт ли старший брат Фаву лекарство для лечения? Его культивация уже почти иссякла, да ещё старший брат Фаянь и остальные его притесняют. Боюсь, если так пойдёт дальше, он не сможет восстановить силу и скоро станет серым учеником. А если он станет серым учеником, то старшему брату Фаяню и остальным будет ещё проще с ним разобраться.
— По-моему, вряд ли. Ты же знаешь, старший брат Фаву прежде дружил со старшим братом Фацзином, а у старшего брата Фаяня с Фацзином отношения были плохие. Говорят, Фацзин отправился на Чёрно-белое поле битвы как раз по совету Фаяня. Фаянь тоже бывал на Чёрно-белом поле битвы, но вернулся целым, а Фацзин — нет. Фаву, будучи близок с Фацзином, несколько раз из-за этого сталкивался с Фаянем и остальными; в конце концов Фаянь нанёс ему тяжёлые раны. А снаружи он ещё подвергся нападению учеников школы демонов и был отравлен. Этот яд можно вылечить только пятицветным лотосом, а пятицветный лотос — редкое сокровище. Фаву долго искал и не нашёл. А яд понемногу высасывает его духовную энергию. Боюсь, скоро его сила станет хуже, чем у нас, серых учеников, и в конце концов яд истощит его до смерти. Не знаю, пожалеет ли он теперь, что из-за Фацзина поссорился с Фаянем и остальными.
— Старший брат Фацзин в своё время тоже был знаменитым гением в храме, но, отправившись на Чёрно-белое поле битвы, так и не вернулся. Как жаль. Будь Фацзин жив, Фаянь, пожалуй, не посмел бы тронуть Фаву. Жаль, очень жаль.
— Да, Фацзин был неплохим человеком. Жаль. Ладно, нам нечего вмешиваться в такие дела. Если Фаянь узнает, что мы это говорили, нам тоже несдобровать. Кто-то идёт, возвращаемся.
Увидев, что кто-то идёт, оба тотчас отошли по сторонам от телепортационной площади и встали, опустив головы и глаза.
А Фаву в это время уже появился в одном торговом квартале.
В этом квартале было много учеников храма Баньжо. Едва увидев Фаву, все они поспешили убраться подальше. Фаву не стал на них смотреть, а снова сел на телепортационную формацию квартала. В следующее мгновение он исчез.
Когда он появился снова, то оказался в другом торговом квартале. Здесь почти не было видно монахов храма Баньжо; больше было странствующих культиваторов. Те, увидев Фаву, сначала замерли, а затем на их лицах появилось благоговение.
Фаву не смотрел на них, а зашёл в постоялый двор в городе и снял комнату. Войдя, он тотчас переоделся и надел бамбуковую шляпу. Затем открыл окно, выпрыгнул во внутренний двор, вышел через заднюю дверь. Теперь уже никто не мог признать в нём ученика храма Баньжо.
Он подошёл к телепортационной формации квартала и сразу поднялся на неё. Блеснул белый свет — и он исчез.
Когда он появился вновь, то оказался в небольшом городке. Городок явно был местом, где селились странствующие культиваторы: всякий люд, самые разные типы. Потому на Фаву в таком виде никто не обратил внимания.
Фаву пошёл в город и вскоре остановился перед небольшим переулком. Войдя в него, он увидел по обе стороны жилые дома. Он подошёл к среднему дому, сложил в руке магический знак и ударил им в дверь. Дверь блеснула, и лишь тогда Фаву толкнул её и вошёл.
Войдя, он сразу закрыл дверь и с облегчением выдохнул. Но в этот миг его тело резко напряглось — он понял, что в комнате кто-то был.
В комнате не было ни пылинки, а на квадратном столе в гостиной чайник, казалось, ещё горячий; на столе стояла чашка, и в ней словно ещё была вода.
Это мгновенно натянуло нервы Фаву. В этот дом сейчас во всём мире мог войти только он, через магический знак; другие войти не могли. Если бы кто-то попытался, дом взорвался бы. Но сейчас кто-то вошёл. Если бы это было прежде, он бы не удивился: Фацзин тоже мог использовать тот магический знак. Но Фацзин мёртв, и, кроме него, никто не должен был войти. Как тут не поразиться?
Хотя сила его упала, бдительности он не потерял. Он тотчас осмотрелся, желая понять, кто ещё побывал в комнате.
Но сколько ни смотрел, ничего не увидел. Это встревожило его ещё сильнее. Однако он всё же собрался с духом и медленно пошёл вглубь.
Это был обычный жилой дом, очень небольшой: кроме гостиной, внутри были спальня и комната покоя. Он верил, что если вошедший ещё не ушёл, он непременно его увидит.
(Конец главы)